Cogito, ergo sum.
Так это Интернет-манеру гоняться за оппонентом по чужим ресурсам с банановой кожурой. Проглядела не в добрый час френд-ленту в ЖЖ и произошла в восторг по поводу... ээээ манеры общения и качества аргументации некоего... эээ.... публициста, прибежавшего доругиваться на ЖЖ Вершинина. Не собираюсь вникать в политическую подоплеку, хотя Вершинин, насколько мне известно, имеет обыкновение отвечать за свои слова, но форма, господа, и содержание! Содержание и форма! Я еще могу понять погоню за бежавшим с поля брани врагом с чемоданом неубиенных аргументов и козырных тузов, но зачем демонстрировать в чужом лагере полное отсутствие контрдоводов, дурное воспитание и отдавленный хвост? Глупо, непочтенно, а в данном случае еще и непрофессионально. Самым разумным было бы промолчать или ответить на своем ресурсе. Спокойно, по пунктам, со ссылками. Разумеется, если есть чем крыть.
Ну а раз уж речь зашла о Вершинине... Давно я что-то его стихов не выкладывала.
***
Самозванцу хорошо! Жизнь — малина с перцем!
Ни надзора за душой, ни тоски на сердце…
Степь навстречу, как во сне, путь ковыльный светлит.
Тот, кто верит — на коне. Кто не верит — в петле.
Звон, да гам, да стук копыт. Впереди — столица!
Самозванец спит-не спит.
Топора боится.
Эмигранту хорошо! В наилучшем виде
он сидит и пьет крюшон. Кто его обидит?
От рекламных огоньков можно прослезиться.
Нет ни плах, ни кабаков. В общем, заграница.
Заработал? Получи! И лежи на пляже…
Эмигрант себе в ночи
петлю мылом мажет.
Летописцу — хорошо! Не поймать на слове!
Нахлобучен капюшон, келья на засове.
Написал — под переплет. Молчалив пергамент.
Если правнук не поймет, так и не достанет.
На подставке — три свечи. Тихо, как в колодце…
Головой об кирпичи
летописец бьется.
Три дороги впереди, да пуста забота:
по которой ни пойди, выйдешь к эшафоту.
Отсидеться будешь рад, но затянут в танец
летописец, эмигрант или самозванец!
И пойдешь круги плести — от порога к Богу…
Трудно после тридцати
выбирать дорогу.
Ну а раз уж речь зашла о Вершинине... Давно я что-то его стихов не выкладывала.
***
Самозванцу хорошо! Жизнь — малина с перцем!
Ни надзора за душой, ни тоски на сердце…
Степь навстречу, как во сне, путь ковыльный светлит.
Тот, кто верит — на коне. Кто не верит — в петле.
Звон, да гам, да стук копыт. Впереди — столица!
Самозванец спит-не спит.
Топора боится.
Эмигранту хорошо! В наилучшем виде
он сидит и пьет крюшон. Кто его обидит?
От рекламных огоньков можно прослезиться.
Нет ни плах, ни кабаков. В общем, заграница.
Заработал? Получи! И лежи на пляже…
Эмигрант себе в ночи
петлю мылом мажет.
Летописцу — хорошо! Не поймать на слове!
Нахлобучен капюшон, келья на засове.
Написал — под переплет. Молчалив пергамент.
Если правнук не поймет, так и не достанет.
На подставке — три свечи. Тихо, как в колодце…
Головой об кирпичи
летописец бьется.
Три дороги впереди, да пуста забота:
по которой ни пойди, выйдешь к эшафоту.
Отсидеться будешь рад, но затянут в танец
летописец, эмигрант или самозванец!
И пойдешь круги плести — от порога к Богу…
Трудно после тридцати
выбирать дорогу.
Эмигрант себе в ночи петлю мылом мажет.
Мои знакомые эмигранты (и третьей волны, и 90-х) выглядят вполне довольными своим положением. Лично меня в петлю тоже как-то не тянет, хоть я и не считаю Америку раем на земле и светочем цивилизации.
По-моему это про несколько иную эпоху.
Да и в 70-х в петлю мало кто лез, а больше делали деньги. В 20-х больше занимались выживанием, а многие - и терроризмом. Так что ИМХО строфа про эмигранта - не жизненная.
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где — совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.
Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!
(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен...)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!
Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все — равны, мне всё — равно;
И, может быть, всего равнее —
Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.
Так край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина ...
Цветаева.
Трудно после тридцати
выбирать дорогу.
*задумчиво молчит*
Где бы книгу его стихов раздобыть?